Шешунова Нина Дмитриевна
Родилась 3 февраля 1939 г.
Место рождения: г. Ленинград
Место проживания: г. Сургут
Живя одним дыханьем с Ленинградом
Родилась Нина Шешунова в городе Ленинграде 3 февраля 1939 года. Когда началась война, ей было два года. Отца, Дмитрия Петровича Быстрова, в 1941 году призвали в армию. Он воевал на Ленинградском фронте. В звании лейтенанта командовал пулеметными расчетами. В бою был ранен и контужен. Мама Нины, Екатерина Васильевна, отказалась от эвакуации и осталась с дочерью в Ленинграде. Жили на городской окраине, на территории машиностроительного завода, где работала мама. Нина Дмитриевна говорит, что до сих пор помнит звук сирены, оповещавшей о начале налета вражеских самолетов, свист летящих фугасов и бомб, дребезжание стекол от пролетающих самолетов. — В первый зимний год войны мы съели все продовольственные запасы, — вспоминает Нина Дмитриевна. — Мама продавала или меняла вещи на продукты, а с началом весны в пищу пошли молодые листья и трава, деликатесом была лебеда. Зима 1942 года выдалась очень холодной, кончились запасы топлива, в квартире обогревались «буржуйкой», дрова для которой тоже невозможно было достать. Пришлось сжечь почти всю мебель. Девочка Нина от постоянного голода и холода не могла двигаться. Она просто лежала на кровати, ничего не просила, просто лежала, не понимая, что тихо умирает. Тогда ее мама продала на барахолке остатки вещей и отпаивала ее сладким чаем с маленькими кусочками хлеба. Когда Нине стало лучше, мама на руках носила ее через весь город к папе в воинскую часть, где их подкармливали и даже давали немного продуктов питания. — Благодаря этому мы выжили. Это были очень тяжелые времена, — вздыхает собеседница. — Люди дома и на работе, в магазинах и на улицах падали от голода и умирали. В семейном архиве Шешуновых хранится страница газеты «Ветеран Сургута», на которой опубликовано письмо из осажденного Ленинграда, написанное 6 ноября 1941 года. «Дорогие товарищи! В этом году мы ничем не украшаем наш город. Не будет ни знамен, ни огней. Деревянными ставенками, фанерными листами прикрыты окна жилищ, дома кажутся ослепшими. Сегодня вечером, как и вчера, на улицах будут только ночные патрули, только метроном будет стучать гулко, мерно и одиноко. Но если он будет стучать лихорадочно, быстро, это плохо. Это значит, что в городе бомбежка и артиллерийский обстрел…» Снятие блокады Ленинграда Нина Дмитриевна не помнит, но осталось воспоминание о посещении родственников, которые накормили гречневой кашей с грибами. Тогда казалось, что вкуснее это блюда она ничего не ела.
В пять лет Нина пошла в садик, через два года стала первоклассницей. Никаких школьных принадлежностей в то время не было. Дети использовали для письма клочки газет и амбарные книги. Но девочке нравилось учиться. После окончания средней школы она поступила в лесотехническую Академию по специальности «технолог». — Моя мама очень скромный человек, — вступила в разговор дочь Нины Дмитриевны Ирина Макарова. — Не любит рассказывать о себе. А ведь в студенческие годы она занималась пением, бальными танцами и спортом. Выступала в драматическом кружке академии, и многие прочили ей карьеру актрисы. Но жизнь Нины Шешуновой пошла по другому руслу. В 1961 году она вышла замуж. У супруга, инженера-строителя, был разъездной характер работы. За 25 лет семья исколесила почти весь Советский Союз. В Сургут переехали в 1986 году по направлению мужа, главного инженера главка, где и остались жить. Нина Дмитриевна устроилась на работу в институт «СургутНИПИнефть» на должность ведущего инженера проектного отдела. — Я хорошо помню эту открытую и жизнерадостную женщину по совместной работе в институте, — рассказывает Татьяна Зайцева, председатель Сургутской районной организации Нефтегазстройпрофсоюза России. — Она принимала активное участие в общественной жизни профсоюзной организации: участвовала в конкурсах-выставках «Урожай года», «Декоративноприкладного искусства». Большое спасибо ей за всё то доброе, что она сделала в свое время для коллектива. После выхода в 1994 году на заслуженный отдых Нина Дмитриевна увлеклась выращиванием на даче овощей, цветов и народным промыслом. В ее квартире хранятся изготовленные из выращенной на даче лагенарии красивые кувшины с искусственными цветами, различные фигурки зверушек, кукол. — Хобби приносит мне радость, — с улыбкой произносит народная умелица. — Прибавляет сил, делает жизнь интересней.
Наша героиня принимает активное участие в деятельности городской общественной организации ветеранов (пенсионеров) войны, труда, Вооруженных сил и правоохранительных органов, является председателем клуба «Блокадники Ленинграда», ежегодно принимает участие в съездах Международной ассоциации блокадников города-героя Ленинграда. Члены патриотического клуба в составе девяти человек, проживающих в Сургуте, не сдаются трудностям, принимают участие в различных культурно-массовых, военно-патриотических и общегородских мероприятиях, реализовывая свой высокий гуманистический потенциал. — Я очень люблю творчество поэтессы Ольги Берггольц, — сказала Нина Шешунова. — Особенно мне дороги строки из ее стихотворения о Ленинграде: «Я никогда героем не была, не жаждала ни славы, ни награды…» Это о нас, о детях войны. Пожалуйста, отметьте это в статье. Сегодня Нине Дмитриевне, всем детям войны тяжело перелистывать в памяти события тех страшных дней и ночей, и мы, потомки, благодарны ветеранам за их историческую память. Она заставляет всех нас о многом задуматься, быть милосердными друг к другу, всегда готовыми на подвиг во имя своей Родины.
«Ласточка» Еженедельная электронная газета Нефтегазстройпрофсоюза России, № 17 (97) от 8 мая 2019 г. file:///C:/Users/maslo/Downloads/L17Fin.pdf6-7 страница
За гранью. Воспоминания Нины Дмитриевны Шешуновой, пережившей блокаду Ленинграда
https://ugra-news.ru/article/za_granyu_vospominaniya_niny_dmitrievny_sheshunovoy_perezhivshey_blokadu_leningrada/
27 января 2021
27 января исполнилось 77 лет со дня полного снятия блокады Ленинграда. Этот день вошел в календарь истории как День воинской славы. Блокада длилась 872 дня (с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944-го) и унесла свыше одного миллиона человеческих жизней. Югра, как и вся страна приютила жителей, эвакуированных из Северной столицы.
В округе в 1942 году было открыто 10 детских домов: в Сургуте и поселке Песчаном, они приняли 1 150 детей школьного и дошкольного возраста. Время разбросало блокадников по городам и весям, но живет по сей день в Сургуте женщина, пережившая все ужасы блокадного Ленинграда: Нина Дмитриевна Шешунова. Ее мама, Екатерина Васильевна, отказалась от эвакуации и осталась работать на заводе. Жили Нина с мамой на территории этого же завода. В 1986 году коренная жительница Ленинграда переехала в Сургут в 1986 году вслед за мужем, которого перевели на работу в наш северный город. О ней наш рассказ.
1941-й. Июнь. Нине два с половиной года. Еще были рядом мама и папа, и мир был привычным, надежным. Память сохранила эти дни, спрятав их в глубинные, потаенные закоулки души. Но беспощадное время размыло воспоминания, сделало их нечеткими, смутными, летучими. Да было ли все это наяву, иль это детский сон, в котором так тепло и беспечно? Было, конечно, было. А потом была война…
Разве это хлеб?..
Первые яркие воспоминания, врезавшиеся в детскую душу навечно, — грохот, сотрясающий весь дом, прорезающие стену трещины и летящие с потолка лампочки. Страха не было, было огромное изумление: что это? Почему на стенах появляются странные узоры, и как это лампочки вдруг сами по себе стали сыпаться с потолка? И почему вместо привычных окон в доме появились зияющие провалы?.. Вскоре рамы застеклили и оклеили крест-накрест бумажными лентами. Сквозь треугольные просветы стекол било неласковое ленинградское солнце. Папы нет, он ушел на фронт. Мамы нет, потому что она работает на заводе. Маленькая Нина знала, что мама делает снаряды для фронта. Приближалась зима. В городе исчезли продукты, по хлебным карточкам снизили норму. Если в июле 1941 года суточная норма составляла 800 г хлеба, то в сентябре ее уже сократили до 600 г рабочим и инженерно-техническим работникам, детям и иждивенцам — по 300 г.
Голод стал постоянным спутником, а с наступлением осени донимал холод. Нина помнит, как было ей сыро и зябко в квартире одной. Она лежала, ослабевшая от вечного недоедания под несколькими одеялами, и молча ожидала маму с работы. В квартире становилось все холодней, а однажды появилась невиданная железная печь.
— Я раньше такую не видела, а мама обрадовалась: «Ну, теперь мы не замерзнем! У нас есть буржуйка». Это, наверное, второе яркое воспоминание о тех днях. А потом помню, как мама стала продавать вещи, потому что норму по хлебным карточкам урезали. 200 граммов на взрослого и 125 граммов на иждивенцев. На детей. Вот такой кусочек черного хлеба (показывает на ладони). Она уходила на работу, делила его на весь день и всегда отрезала и оставляла мне хлеб от своего пайка. Но разве это был хлеб? Жмых, целлюлоза, отруби… Что такое блокада, знаем только мы сами. — Нина Дмитриевна Шешунова говорит об этом почти без эмоций, как бы отрешенно.
«Такие маленькие, окоченевшие старички…»
Я уже видела эту внешнюю безэмоциональность у коренных ленинградцев-блокадников и раньше. Это синдром блокадника. Ленинградские дети зимы 1941–1942 года разучились шалить, играть, смеяться. Они даже перестали улыбаться. А малышня, едва вставшая на ножки, переставала ходить. Впрочем, переставали ходить и дети постарше. Измученные голодом, они превращались в вялых, апатичных старичков. На этих детей обрушилось столько лишений и страданий, что они стали нечувствительными к страшным внешним проявлениям войны и даже к смерти близких и родных. Нина в свои три года той зимой перестала ходить, она целыми днями безучастно лежала на кровати и даже приход мамы с работы не вызывал у нее никаких эмоций.
— У меня была такая дистрофия, что организм даже перестал принимать воду. Я почти месяц жила без воды, хотя, говорят, что это невозможно. Оказывается, возможно. Просто превращаешься в мумию, без всяких чувств и эмоций. Такие маленькие отупевшие, окоченевшие старички. Но мы выжили, хотя последствия этого голода сказались потом. Я похоронила своего сына-первенца в 12 лет — он родился с больными почками. Так аукнулась мне эта война, — ровным голосом продолжает Нина Дмитриевна.
От ее воспоминаний озноб и слезы: как можно было перенести эти страдания, выше человеческих сил и возможностей, страдания за гранью смерти? Оказывается, можно. Запасы продовольствия в городе к тому времени практически подошли к концу. Предпринимались попытки доставить продовольствие самолетами с большой земли, но все это было лишь каплей в море. Зима ударила такими морозами, что в городе замерз магистральный водопровод. За водой ходили на Неву, каждый раз спускаясь и вскарабкиваясь с полными ведрами по выдолбленным обледенелым ступенькам.
— Мы жили на окраине, и воду брали из речки Ждановка. А на Неве люди наберут воду и стоят часами. Почему? Ждали, чтобы вода замерзла и не расплескалась, если человек поскользнется на ступенях. На второй раз сил уже не хватит. И если даже бомбежка, все равно никто не уходил. А какая разница, как умереть? Сразу от снарядов или медленно от голода?
22 ноября 1941 года на лед Ладоги вышли 60 машин, которые доставили в Ленинград первые 33 тонны хлеба. Так начала свою работу ледовая трасса Дороги жизни. Для голодающего города эти 33 тонны — ничто. Но ледовая трасса стала для ленинградцев символом величайшей Надежды и Веры в то, что Победа будет за нами. Банально, избито, многажды писано об этом, но это действительно так. Дорога жизни стала для ленинградцев путеводной звездой.
Первые слезы и Мадонна Ленинграда
Нина с мамой пережили первую блокадную зиму. Весной стало легче: те, кто еще был на ногах, собирали первую зелень на проталинах. Собирала траву и мама Нины, благо, жила семья на самой окраине города в районе пивоваренного завода «Красная Бавария» и машиностроительного, где и выпускали снаряды.
— Я не ходила сама, и мама носила меня на плечах. Помню, она принесла меня летом на линию фронта, который проходил очень близко от нас, к папе. Это был, наверное, июль, потому что было очень тепло. Я помню, как меня солдаты накормили кашей и американской тушенкой. Этот вкус и запах я помню до сих пор. А потом солдаты положили мне в ладошки живого воробушка, но я была настолько слабой, что не смогла их сложить ковшичком, чтобы удержать. Воробей улетел, и я заплакала. А мама обрадовалась…
— Почему?
— Это были мои первые слезы, до этого я была просто как ватная кукла, ни смеха, ни слез… Кстати, у меня была кукла, знаете, были такие раньше: туловище тряпичное, а голова — целлулоидная. Но однажды мамина сестра подарила мне красивую немецкую куклу. Я не играла в куклы, и мама положила ее на верх, в шкаф. Но когда я стала ходить, я решила ее достать, а силенок удержать не хватило. Кукла упала и разбилась. Я заплакала, глядя на осколки. Такая была красавица! А тряпичная кукла осталась, с ней я и играла.
После войны семья Шешуновых переехала в другой район города — на Черную речку. Жизнь налаживалась, вернулся с фронта отец, устроился работать на машиностроительный завод. Нина пошла в школу. Однажды в дверь их квартиры постучали. На пороге — русоволосая большеглазая женщина с короткой стрижкой, она долго извинялась и, наконец, обратилась к главе семейства с просьбой помочь с сантехникой. Это была Ольга Берггольц — ленинградская Мадонна, муза блокадного города. Это ее голос звучал по радио осажденного Ленинграда. Голос, ставший символом города на Неве, умирающего, но не сдающегося. Потрясенная Нина не верила своим глазам.
— Мы столько лет жили в одном доме, в соседних подъездах, и не знали об этом! Я подростком лишь однажды была в ее квартире. Запомнилось трюмо, а рядом с ним множество фарфоровых китайских и японских фигурок. Ольга Федоровна подарила мне свою книгу «Дневные звезды» со своим автографом. Она хранится у меня по сей день, я с ней не расстаюсь.
Слушая эту седовласую элегантную сдержанную женщину, понимаю — блокадный Ленинград не отпускает. Он живет в ней как крик боли до сих пор. И когда она умолкала и думала о чем-то своем с какой-то неуходящей грустью в глазах, я понимала — она сейчас там, в далеком блокадном Ленинграде, где окна перечеркнуты крест-накрест, где застыли люди у замерзшей Невы, и где 125 граммов черного хлеба из жмыха слаще всех пирожных на свете…
Блокада длилась 872 дня (с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944-го) и унесла свыше одного миллиона человеческих жизней.
Галина Батищева
Место проживания: г. Сургут
Живя одним дыханьем с Ленинградом
Родилась Нина Шешунова в городе Ленинграде 3 февраля 1939 года. Когда началась война, ей было два года. Отца, Дмитрия Петровича Быстрова, в 1941 году призвали в армию. Он воевал на Ленинградском фронте. В звании лейтенанта командовал пулеметными расчетами. В бою был ранен и контужен. Мама Нины, Екатерина Васильевна, отказалась от эвакуации и осталась с дочерью в Ленинграде. Жили на городской окраине, на территории машиностроительного завода, где работала мама. Нина Дмитриевна говорит, что до сих пор помнит звук сирены, оповещавшей о начале налета вражеских самолетов, свист летящих фугасов и бомб, дребезжание стекол от пролетающих самолетов. — В первый зимний год войны мы съели все продовольственные запасы, — вспоминает Нина Дмитриевна. — Мама продавала или меняла вещи на продукты, а с началом весны в пищу пошли молодые листья и трава, деликатесом была лебеда. Зима 1942 года выдалась очень холодной, кончились запасы топлива, в квартире обогревались «буржуйкой», дрова для которой тоже невозможно было достать. Пришлось сжечь почти всю мебель. Девочка Нина от постоянного голода и холода не могла двигаться. Она просто лежала на кровати, ничего не просила, просто лежала, не понимая, что тихо умирает. Тогда ее мама продала на барахолке остатки вещей и отпаивала ее сладким чаем с маленькими кусочками хлеба. Когда Нине стало лучше, мама на руках носила ее через весь город к папе в воинскую часть, где их подкармливали и даже давали немного продуктов питания. — Благодаря этому мы выжили. Это были очень тяжелые времена, — вздыхает собеседница. — Люди дома и на работе, в магазинах и на улицах падали от голода и умирали. В семейном архиве Шешуновых хранится страница газеты «Ветеран Сургута», на которой опубликовано письмо из осажденного Ленинграда, написанное 6 ноября 1941 года. «Дорогие товарищи! В этом году мы ничем не украшаем наш город. Не будет ни знамен, ни огней. Деревянными ставенками, фанерными листами прикрыты окна жилищ, дома кажутся ослепшими. Сегодня вечером, как и вчера, на улицах будут только ночные патрули, только метроном будет стучать гулко, мерно и одиноко. Но если он будет стучать лихорадочно, быстро, это плохо. Это значит, что в городе бомбежка и артиллерийский обстрел…» Снятие блокады Ленинграда Нина Дмитриевна не помнит, но осталось воспоминание о посещении родственников, которые накормили гречневой кашей с грибами. Тогда казалось, что вкуснее это блюда она ничего не ела.
В пять лет Нина пошла в садик, через два года стала первоклассницей. Никаких школьных принадлежностей в то время не было. Дети использовали для письма клочки газет и амбарные книги. Но девочке нравилось учиться. После окончания средней школы она поступила в лесотехническую Академию по специальности «технолог». — Моя мама очень скромный человек, — вступила в разговор дочь Нины Дмитриевны Ирина Макарова. — Не любит рассказывать о себе. А ведь в студенческие годы она занималась пением, бальными танцами и спортом. Выступала в драматическом кружке академии, и многие прочили ей карьеру актрисы. Но жизнь Нины Шешуновой пошла по другому руслу. В 1961 году она вышла замуж. У супруга, инженера-строителя, был разъездной характер работы. За 25 лет семья исколесила почти весь Советский Союз. В Сургут переехали в 1986 году по направлению мужа, главного инженера главка, где и остались жить. Нина Дмитриевна устроилась на работу в институт «СургутНИПИнефть» на должность ведущего инженера проектного отдела. — Я хорошо помню эту открытую и жизнерадостную женщину по совместной работе в институте, — рассказывает Татьяна Зайцева, председатель Сургутской районной организации Нефтегазстройпрофсоюза России. — Она принимала активное участие в общественной жизни профсоюзной организации: участвовала в конкурсах-выставках «Урожай года», «Декоративноприкладного искусства». Большое спасибо ей за всё то доброе, что она сделала в свое время для коллектива. После выхода в 1994 году на заслуженный отдых Нина Дмитриевна увлеклась выращиванием на даче овощей, цветов и народным промыслом. В ее квартире хранятся изготовленные из выращенной на даче лагенарии красивые кувшины с искусственными цветами, различные фигурки зверушек, кукол. — Хобби приносит мне радость, — с улыбкой произносит народная умелица. — Прибавляет сил, делает жизнь интересней.
Наша героиня принимает активное участие в деятельности городской общественной организации ветеранов (пенсионеров) войны, труда, Вооруженных сил и правоохранительных органов, является председателем клуба «Блокадники Ленинграда», ежегодно принимает участие в съездах Международной ассоциации блокадников города-героя Ленинграда. Члены патриотического клуба в составе девяти человек, проживающих в Сургуте, не сдаются трудностям, принимают участие в различных культурно-массовых, военно-патриотических и общегородских мероприятиях, реализовывая свой высокий гуманистический потенциал. — Я очень люблю творчество поэтессы Ольги Берггольц, — сказала Нина Шешунова. — Особенно мне дороги строки из ее стихотворения о Ленинграде: «Я никогда героем не была, не жаждала ни славы, ни награды…» Это о нас, о детях войны. Пожалуйста, отметьте это в статье. Сегодня Нине Дмитриевне, всем детям войны тяжело перелистывать в памяти события тех страшных дней и ночей, и мы, потомки, благодарны ветеранам за их историческую память. Она заставляет всех нас о многом задуматься, быть милосердными друг к другу, всегда готовыми на подвиг во имя своей Родины.
«Ласточка» Еженедельная электронная газета Нефтегазстройпрофсоюза России, № 17 (97) от 8 мая 2019 г. file:///C:/Users/maslo/Downloads/L17Fin.pdf6-7 страница
За гранью. Воспоминания Нины Дмитриевны Шешуновой, пережившей блокаду Ленинграда
https://ugra-news.ru/article/za_granyu_vospominaniya_niny_dmitrievny_sheshunovoy_perezhivshey_blokadu_leningrada/
27 января 2021
27 января исполнилось 77 лет со дня полного снятия блокады Ленинграда. Этот день вошел в календарь истории как День воинской славы. Блокада длилась 872 дня (с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944-го) и унесла свыше одного миллиона человеческих жизней. Югра, как и вся страна приютила жителей, эвакуированных из Северной столицы.
В округе в 1942 году было открыто 10 детских домов: в Сургуте и поселке Песчаном, они приняли 1 150 детей школьного и дошкольного возраста. Время разбросало блокадников по городам и весям, но живет по сей день в Сургуте женщина, пережившая все ужасы блокадного Ленинграда: Нина Дмитриевна Шешунова. Ее мама, Екатерина Васильевна, отказалась от эвакуации и осталась работать на заводе. Жили Нина с мамой на территории этого же завода. В 1986 году коренная жительница Ленинграда переехала в Сургут в 1986 году вслед за мужем, которого перевели на работу в наш северный город. О ней наш рассказ.
1941-й. Июнь. Нине два с половиной года. Еще были рядом мама и папа, и мир был привычным, надежным. Память сохранила эти дни, спрятав их в глубинные, потаенные закоулки души. Но беспощадное время размыло воспоминания, сделало их нечеткими, смутными, летучими. Да было ли все это наяву, иль это детский сон, в котором так тепло и беспечно? Было, конечно, было. А потом была война…
Разве это хлеб?..
Первые яркие воспоминания, врезавшиеся в детскую душу навечно, — грохот, сотрясающий весь дом, прорезающие стену трещины и летящие с потолка лампочки. Страха не было, было огромное изумление: что это? Почему на стенах появляются странные узоры, и как это лампочки вдруг сами по себе стали сыпаться с потолка? И почему вместо привычных окон в доме появились зияющие провалы?.. Вскоре рамы застеклили и оклеили крест-накрест бумажными лентами. Сквозь треугольные просветы стекол било неласковое ленинградское солнце. Папы нет, он ушел на фронт. Мамы нет, потому что она работает на заводе. Маленькая Нина знала, что мама делает снаряды для фронта. Приближалась зима. В городе исчезли продукты, по хлебным карточкам снизили норму. Если в июле 1941 года суточная норма составляла 800 г хлеба, то в сентябре ее уже сократили до 600 г рабочим и инженерно-техническим работникам, детям и иждивенцам — по 300 г.
Голод стал постоянным спутником, а с наступлением осени донимал холод. Нина помнит, как было ей сыро и зябко в квартире одной. Она лежала, ослабевшая от вечного недоедания под несколькими одеялами, и молча ожидала маму с работы. В квартире становилось все холодней, а однажды появилась невиданная железная печь.
— Я раньше такую не видела, а мама обрадовалась: «Ну, теперь мы не замерзнем! У нас есть буржуйка». Это, наверное, второе яркое воспоминание о тех днях. А потом помню, как мама стала продавать вещи, потому что норму по хлебным карточкам урезали. 200 граммов на взрослого и 125 граммов на иждивенцев. На детей. Вот такой кусочек черного хлеба (показывает на ладони). Она уходила на работу, делила его на весь день и всегда отрезала и оставляла мне хлеб от своего пайка. Но разве это был хлеб? Жмых, целлюлоза, отруби… Что такое блокада, знаем только мы сами. — Нина Дмитриевна Шешунова говорит об этом почти без эмоций, как бы отрешенно.
«Такие маленькие, окоченевшие старички…»
Я уже видела эту внешнюю безэмоциональность у коренных ленинградцев-блокадников и раньше. Это синдром блокадника. Ленинградские дети зимы 1941–1942 года разучились шалить, играть, смеяться. Они даже перестали улыбаться. А малышня, едва вставшая на ножки, переставала ходить. Впрочем, переставали ходить и дети постарше. Измученные голодом, они превращались в вялых, апатичных старичков. На этих детей обрушилось столько лишений и страданий, что они стали нечувствительными к страшным внешним проявлениям войны и даже к смерти близких и родных. Нина в свои три года той зимой перестала ходить, она целыми днями безучастно лежала на кровати и даже приход мамы с работы не вызывал у нее никаких эмоций.
— У меня была такая дистрофия, что организм даже перестал принимать воду. Я почти месяц жила без воды, хотя, говорят, что это невозможно. Оказывается, возможно. Просто превращаешься в мумию, без всяких чувств и эмоций. Такие маленькие отупевшие, окоченевшие старички. Но мы выжили, хотя последствия этого голода сказались потом. Я похоронила своего сына-первенца в 12 лет — он родился с больными почками. Так аукнулась мне эта война, — ровным голосом продолжает Нина Дмитриевна.
От ее воспоминаний озноб и слезы: как можно было перенести эти страдания, выше человеческих сил и возможностей, страдания за гранью смерти? Оказывается, можно. Запасы продовольствия в городе к тому времени практически подошли к концу. Предпринимались попытки доставить продовольствие самолетами с большой земли, но все это было лишь каплей в море. Зима ударила такими морозами, что в городе замерз магистральный водопровод. За водой ходили на Неву, каждый раз спускаясь и вскарабкиваясь с полными ведрами по выдолбленным обледенелым ступенькам.
— Мы жили на окраине, и воду брали из речки Ждановка. А на Неве люди наберут воду и стоят часами. Почему? Ждали, чтобы вода замерзла и не расплескалась, если человек поскользнется на ступенях. На второй раз сил уже не хватит. И если даже бомбежка, все равно никто не уходил. А какая разница, как умереть? Сразу от снарядов или медленно от голода?
22 ноября 1941 года на лед Ладоги вышли 60 машин, которые доставили в Ленинград первые 33 тонны хлеба. Так начала свою работу ледовая трасса Дороги жизни. Для голодающего города эти 33 тонны — ничто. Но ледовая трасса стала для ленинградцев символом величайшей Надежды и Веры в то, что Победа будет за нами. Банально, избито, многажды писано об этом, но это действительно так. Дорога жизни стала для ленинградцев путеводной звездой.
Первые слезы и Мадонна Ленинграда
Нина с мамой пережили первую блокадную зиму. Весной стало легче: те, кто еще был на ногах, собирали первую зелень на проталинах. Собирала траву и мама Нины, благо, жила семья на самой окраине города в районе пивоваренного завода «Красная Бавария» и машиностроительного, где и выпускали снаряды.
— Я не ходила сама, и мама носила меня на плечах. Помню, она принесла меня летом на линию фронта, который проходил очень близко от нас, к папе. Это был, наверное, июль, потому что было очень тепло. Я помню, как меня солдаты накормили кашей и американской тушенкой. Этот вкус и запах я помню до сих пор. А потом солдаты положили мне в ладошки живого воробушка, но я была настолько слабой, что не смогла их сложить ковшичком, чтобы удержать. Воробей улетел, и я заплакала. А мама обрадовалась…
— Почему?
— Это были мои первые слезы, до этого я была просто как ватная кукла, ни смеха, ни слез… Кстати, у меня была кукла, знаете, были такие раньше: туловище тряпичное, а голова — целлулоидная. Но однажды мамина сестра подарила мне красивую немецкую куклу. Я не играла в куклы, и мама положила ее на верх, в шкаф. Но когда я стала ходить, я решила ее достать, а силенок удержать не хватило. Кукла упала и разбилась. Я заплакала, глядя на осколки. Такая была красавица! А тряпичная кукла осталась, с ней я и играла.
После войны семья Шешуновых переехала в другой район города — на Черную речку. Жизнь налаживалась, вернулся с фронта отец, устроился работать на машиностроительный завод. Нина пошла в школу. Однажды в дверь их квартиры постучали. На пороге — русоволосая большеглазая женщина с короткой стрижкой, она долго извинялась и, наконец, обратилась к главе семейства с просьбой помочь с сантехникой. Это была Ольга Берггольц — ленинградская Мадонна, муза блокадного города. Это ее голос звучал по радио осажденного Ленинграда. Голос, ставший символом города на Неве, умирающего, но не сдающегося. Потрясенная Нина не верила своим глазам.
— Мы столько лет жили в одном доме, в соседних подъездах, и не знали об этом! Я подростком лишь однажды была в ее квартире. Запомнилось трюмо, а рядом с ним множество фарфоровых китайских и японских фигурок. Ольга Федоровна подарила мне свою книгу «Дневные звезды» со своим автографом. Она хранится у меня по сей день, я с ней не расстаюсь.
Слушая эту седовласую элегантную сдержанную женщину, понимаю — блокадный Ленинград не отпускает. Он живет в ней как крик боли до сих пор. И когда она умолкала и думала о чем-то своем с какой-то неуходящей грустью в глазах, я понимала — она сейчас там, в далеком блокадном Ленинграде, где окна перечеркнуты крест-накрест, где застыли люди у замерзшей Невы, и где 125 граммов черного хлеба из жмыха слаще всех пирожных на свете…
Блокада длилась 872 дня (с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944-го) и унесла свыше одного миллиона человеческих жизней.
Галина Батищева